НОРМА - ТЫСЯЧА РУБЛЕЙ
 
ТЫСЯЧА РУБЛЕЙ

История из интеллигентской жизни



Время действия: середина 1980-х гг.
Действующие лица:
- кредитор, Иван Сергеевич, доцент;
- должник, Михаил Андреевич, профессор;
- Татьяна Петровна, жена Ивана Сергеевича
- Любовь Георгиевна, жена Михаила Андреевича.


Иван Сергеевич
Возможно, я не прав, а права Таня, но чем больше я думал обо всем этом, тем сильнее мое убеждение, что в этом деле виноватых нет. Я не мог не занять деньги лучшему другу, он был вполне прав в своем нежелании никому (в том числе своей благоверной) говорить о крупном займе у подчиненного, а Люба, несчастная женщина, всегда была чуть жадновата и… Впрочем, наверно, надо все-таки изложить обстоятельства дела в хронологическом порядке.
С Мишей я познакомился в тот ветреный и солнечный июньский день, когда пришел сдавать документы в приемную комиссию. Я как сейчас вижу себя, длинного и тощего после армии, орду галдящих девчонок возле обитых дерматином дверей, и чубатого, курносого и веселолицего шатена в клетчатой рубашке, подошедшего ко мне с вопросом… смешно вспоминать, но ладно уж, из песни слова не выкинешь: "Позвольте спросить, как мужчина мужчину: где здесь туалет? Кругом один прекрасный пол, так что и спросить не у кого, а надо". "Я не знаю, - честно ответил я. - Но не прочь узнать. Давайте поищем вместе". Долго искать не пришлось, но этот ничтожный эпизод стал началом нашей дружбы, которая при других обстоятельствах могла и не случиться: ведь он поступил тогда, а я нет, срезался на немецком языке и стал студентом только через год. Тридцать лет - тридцать лет! - Миша был моим самым лучшим, самым близким другом. Тс-с, Тани тут нет, так что могу сказать откровенно: он был самым близким мне человеком. Были вещи, которых я не мог сказать жене, хотя мы ладим друг с другом и тоже не первый год вместе. Мише я мог сказать все, и не только сказать. Сколько раз он выручал меня, скольким я ему обязан! Когда в ВАКе застопорилась моя диссертация и пополз слух, что кандидатского диплома мне не видать, кто меня спас? А когда меня хотели уволить из-за этого проклятого письма, а когда Хавронин написал на меня жалобу, а когда… Э, что там говорить…
Миша был необыкновенным, удивительным человеком - опять это проклятое "был"… И это не только мое субъективное мнение. Его все любили - и как человека, и как руководителя. У него было редкостное умение лавировать по жизни, обходя все Сциллы и Харибды, не унижаясь при этом до конформизма. Он умел требовать, но не давить, не только говорить, но и слушать, и - уникально качество - он умел прощать. Не меня - меня-то ему прощать было не за что! - но людей, действительно доставивших ему крупные неприятности. Как он обошелся с этой ничтожной Ляпуновой, когда она, фальшиво и громко плача, пришла к нему в кабинет просить прощения!
Я могу бесконечно долго говорить о Мише, но не стану. Тяжело. Прошло уже больше года, а все равно воспоминания причиняют мне боль. Вот и сейчас уже начинает давить сердце, надо принять валокордин. И что такое эти жалкие деньги, будь они неладны, по сравнению с такой утратой? У меня больше никогда не будет такого друга. Это самое страшное - и самое главное. И я так и сказал Тане: еще тявкнешь хоть слово об этой злосчастной тысяче рублей - разведусь. Конечно, я только грозил, но она, похоже, поверила и замолчала.
Миша умер у себя в кабинете, прямо за столом, в пятницу, 13-го апреля. Он провел заседание кафедры, преподаватели разошлись (и я в том числе!), остались два его аспиранта и лаборантка Оля. Все произошло мгновенно. Он сказал аспирантам сесть за стол напротив себя, распустил узел галстука, помотал головой, начал что-то им говорить, встал, позвал лаборантку словами "Оля, откройте все окна! Здесь совершенно нечем дышать!" и вдруг упал плашмя на стол. Аспиранты, дурачок и дурочка двадцати с небольшим лет, растерялись, лаборантка оказалась не умней, пока они его приподняли, пока перенесли на диван, пока советовались, что делать - шло бесценное время! Случайно в кабинет заглянул Горецкий с кафедры теории литературы, они кинулись к нему, он немедленно вызвал "скорую", "скорая" ехала 20 минут, короче, в больницу привезли труп. Вскрытие показало - инсульт. Шанс - 1 из 10 - спасти Мишу был в первые полчаса, но пока "скорую" вызвали, пока она доехала…
Он очень много работал, не щадил себя, почти не отдыхал. И никто не догадался помочь, облегчить где можно, подставить плечо - даже я.
Последняя Мишина книга - "Полет Буревестника" - о юности Горького, с гонорара за которую он должен был мне отдать эти проклятые деньги, вышла в свет через неделю после похорон. У меня есть она - как все Мишины книги. Но титульная страница девственно-чиста, и никто уже никогда на ней ничего не напишет широким, размашистым, веселым почерком, со строчками, всегда загибающимися вверх.

Татьяна Петровна
Когда Ваня пришел ко мне с известием, что Миша просит занять ему тысячу рублей на покупку машины, я была категорически против. Во-первых, эти деньги нужны были нам самим. На даче крыша протекает, у Насти в этом году выпускной, мама болеет, словом, своих расходов хватает. Во-вторых, уж если занимать, то бедному у богатого, а не наоборот. Миша зарабатывал вдвое больше моего дурачка, а занимать прибежал к нему. И в-третьих, как занимать: без расписки, втайне, под честное слово… Ванька мой тогда разорался: "Как ты можешь, ты мещанка, он мой лучший друг!" Да, я ограниченная мещанка, а он - утонченный интеллигент, а права-то в итоге оказалась я: ни денег, ни друга.
Если, конечно, можно было покойного (прости меня Господи!) считать Ваниным другом.
Сначала и я, как все, заблуждалась на этот счет. Миша был свидетель на нашей свадьбе, Миша то, Миша сё… Но потом, как присмотрелась… Ваня Мише библиографию к докторской составляет, Ваня за Мишу статьи в соавторстве пишет, Ваня Мише книжки вычитывает - а Миша Ване говорит "большое спасибо"! Миша - научный руководитель - не мог Ване сказать, какие нужны публикации. В итоге все чуть не сорвалось: ВАК заявил, что публикации по теме кандидатской не соответствуют требованиям. И только когда Мишенька понял, что если диплом не выдадут, то у него, как у руководителя, будут неприятности, только тогда он засуетился. И еще Ваню попрекал "что ж ты так все пустил на самотек…" Как вспомнишь, так плюнуть хочется.
Вся проблема в том, что Ваня мой чересчур порядочный. Не то чтоб я была непорядочная, нет, конечно, но у Вани вот эта деликатность, интеллигентность выходит за рамки здравого смысла. И плавно переходит в глупость. Когда Миша скоропостижно скончался, я сразу поняла, чем это чревато: долг юридически не оформлен, должник умер, свидетелей нет. Но я сразу сказала: надо действовать немедленно. Пока все свежо, Любка в шоке и, может, кто-нибудь и слышал от Миши про заем. Придти, извиниться и вежливо, но твердо изложить суть дела. Миша занимал 1000 рублей, ему не хватало на покупку "Волги", обещал отдать с гонорара, и прошу отдать. И еще лучше сказать это при всех. Тут психология: даже если не захочет отдать, все равно не сможет, зажав долг, запачкать память покойного. Значит, вынет и отдаст. Хотя бы часть. Конечно, это грубо, даже жестоко, а что делать? Ох, говорила своему дурню: возьми у него расписку! Как чувствовала. Нет, он не расписку взял, он со мной поругался! И когда я ему сказала придти и потребовать долг, еще одну сцену устроил. "Я разведусь! Я разведусь!" Тарелки бить при ребенке! Характер решил показать, размазня несчастная! Перед всеми стелится, а перед женой характер показывает, неврастеник! Так и не пошел никуда. Неделю со мной не разговаривал.

Ну конечно, когда он явился через два месяца (еще б через год пришел) к Любке, та его выставила за дверь. "Ничего не знаю, муж ничего не говорил и никогда ни у кого ничего не занимал, нам своих денег хватало!" Вот так и пропала тысяча рублей. Этого следовало ожидать, у этой жлобки зимой снега не выпросишь. В свое время с родной сестрой три года судилась за отцовскую квартиру. За копейку удавится, тунеядка, мадам профессорша! Впрочем, теперь уже не профессорша. Года не прошло, как она замуж вышла за какого-то полковника в отставке. И как вышла: ей надо было ремонт в квартире сделать, а у него была своя квартира и старая машина, так они договорились: он продает свою машину, делает ей ремонт, а она за это - нет, не прописывает его, что вы! - а дает ему водить по доверенности ту самую "Волгу", в которой пропала наша тысяча. Сама она водить не может, дальтоничка несчастная. В итоге выиграл от всей этой истории совершенно посторонний человек, который катается на "Волге", живет в профессорской квартире (причем свою сдает), а наша Настена пошла на выпускной в платье, перешитом из моего голубого соседкой, и в старых туфлях. Тьфу! Хочется ругаться, но сил уже нет. А главное, в пятьдесят лет уже никого не переделаешь.
Любовь Георгиевна
Многие осуждали меня за слишком скорый второй брак; некоторые отвернулись; иные поспешнее и громче, чем следовало бы. Меня не понял даже сын, и я с горечью чувствую, что отчуждение между нами растет. Молодость всегда радикальна, а Егор унаследовал еще и мой максимализм и гордость. Из-за нее, из-за этой гордыни, я не могу никому ничего рассказать, я по-прежнему чувствую себя униженной, оплеванной, растоптанной, и только одно утешение спасает меня: что об этом никто не знает. Но я знаю, я! И этого довольно, чтобы отравить мои дни и ночи, чтобы навсегда лишить меня покоя, и этот брак - запоздалая месть Мише - ничего не изменил, хотя Антон Павлович хороший человек и мне с ним спокойно. Он сам вдовец, похоронил жену семь лет назад, и ему кажется, что он меня понимает, дает советы, утешает, и я покорно киваю, даю себя утешать, и ни слова, ни намека, что грызет меня, как болезнь, не смерть мужа, а то, что я узнала, пробежав взглядом по диагонали четыре толстые общие тетради, найденные во всегда закрытом, потайном ящике его стола через три дня после похорон.
С самого первого дня нашего брака Миша изменял мне. Он изменял мне в нашем свадебном путешествии на теплоходе "Тарас Шевченко", и я помню эту веснушчатую, толстогубую официантку Люсю. Он изменял мне, когда я лежала в больнице на сохранении, когда я рожала, когда кормила Егора, когда болел Егор, когда я забеременела вторично, когда лежала после операции из-за внематочной беременности, когда умер мой отец, когда мне было хорошо, когда мне было плохо, в командировках, и здесь, на месте, он изменял мне всю жизнь с какими-то случайными девками (все - девки, ни одной старше 25!), а я ничего, ничего не знала! Я 24 года прожила во лжи и самом страшном унижении, какое может выпасть на долю женщины. И самое странное - в его дневниках я не нашла ни одной плохой строчки в свой адрес.
В его дневниках обо мне вообще нет ни единой строчки. Есть о сыне, о родителях, немного - о сослуживцах, в частности, об этом неудачнике, друге юности Ване, а обо мне - ни слова. Словно меня не было на свете. Словно меня не было в его жизни. И мне иногда кажется, что это я умерла, а он, наоборот, жив.
… Его последний дневник обрывается за четыре месяца до внезапной смерти. (О, теперь я знаю, что так изнурило его организм!) И там нет ни слова о долге Ване. Впрочем, этот придурок, кажется, лепетал, что занимал Мише за два месяца до смерти, так что вполне возможно, что идиотский долг вполне имел место. Но мне все равно. Я не собираюсь платить по его долгам. Я завтра же сожгу эти дневники - довольно себя мучить. Я больше не хочу слышать о человеке, который 24 года был моим мужем. И даже хорошо, что у меня изменился круг общения - я начинаю новую жизнь. Только свою. Где у меня будут свои друзья, своя работа (я уже нашла место), и свой потайной ящик в столе. Отныне не я буду заботиться о ком-то; отныне заботиться будут обо мне.
… И все же, если он не любил меня, то почему жил столько лет, почему не развелся, почему?! Почему?!!!!!!!!!!!
Михаил Андреевич
Смешно и странно смотреть со стороны на жизнь, которую оставил; смотреть и сознавать, что нельзя ни изменить, ни вмешаться. Зато можно наконец-то быть до конца откровенным: какая прелесть, какая роскошь! Да, сознаюсь честно всему миру: я поступил в университет по воле отца, работал ради денег, делал карьеру из честолюбия, жил с фригидной Любкой ради Егорки, но по-настоящему я любил только одно: женщин. Молоденьких, с блудливыми глазками, с тоненькими талиями, большими, тяжелыми грудями, упругими задами, жирными ляжками и всем прочим, о чем культурные люди не говорят вслух, но как приятно вспоминать - даже бесплотной тени! Как я любил их, голубушек, ягодок моих, всех, а было их больше тысячи, и если б пожил еще чуть-чуть - было б еще больше. Рановато, конечно, ушел, но я ни о чем не жалею. Я прожил жизнь как хотел - а многим ли это удавалось? Жаль лишь, что приходилось все время носить маску. Как иногда подмывало сделать что-нибудь этакое, например, когда в тот роковой апрельский день позвал в кабинет эту засушенную воблу, аспирантку Жгутикову, я подумал, как было б славно закрыть дверь и предложить ей взаимный нежный поцелуй в самую интимную область. Просто, невинно и приятно. Как бы вылезли у нее глаза! Держу пари, Жгутикова целка и так и умрет в девяносто лет почтенной старой девой. Да и тот, другой дурачок, мужеского пола, сидевший напротив меня и что-то лепетавший про вторую главу, был не лучше. 23 - чудесный возраст для мужика, огонь еще совсем юный, неистовый, а опыт уже есть. В его годы у меня каждые две недели была новая любовница, а этот сидит, скучный, прыщавый и под глазами круги. Все ясно. Несчастные ученые дети! Только я подумал это, и вдруг начал задыхаться. Все произошло так мгновенно, что я понял, что к чему, уже опосля, когда все закончилось.
Конечно, надо было больше заботиться о себе. Но я знаю теперь точно, что меня подкосило: не любовные утехи, а пережитый стресс, когда эта рвань, судимая алкоголичка, заявилась ко мне в университет (слава богу, никого не видел и не слышал наш разговор), и сказала, что Вике не 18, а 14, и если я не дам ей полторы тысячи рублей, она подаст заявление в милицию. Вот тогда я испугался по-настоящему, на лбу выступил ледяной пот. Даже теперь страшно представить, какой был бы скандал, если б хоть что-то, хоть полслова всплыло на поверхность. Но я сумел взять себя в руки и даже сбил цену до одной тысячи. Той самой, занятой у Ваньки в обстановке строжайшей секретности (вот уж кто поистине безгрешная душа). Дело вроде замялось, но удар был слишком сильным, а давление "прыгало" уже давно, и вот финал. Венок "Дорогому преподавателю от студентов". Какой я был, к лешему, преподаватель: учил не тому и не так. Тому, в чем я и впрямь профессор, я учил только Вику, ее губы, ее маленькие беленькие груди, длинные худые ножки - странно, а раньше мне никогда не нравились худенькие! - все ее гибкое, юное тело. И если мне еще дорог кто-то из тех, кто остался на Земле, то не сын, ни брат, ни родня или друзья; только эта капризная, пустоватая, очень страстная девочка. И жаль мне только одного: что из этой тысячи рублей Викулька не увидела ни копеечки, все пропила эта обезьяна. Лучше б я отдал их ей, моему маленькому солнышку, моей ласточке. Но я хотел, честное слово, я хотел подарить что-нибудь значительное Вике в преддверии расставания, но у бездельника Ваньки нашлась только тысяча рублей.

Дата публикации : 30-07-2015 (Просмотров статьи : 174)
Статью опубликовал : admin



Вернуться
Ваше имя:
Вашь e-mail:

Very Happy Smile Sad Surprised
Shocked Confused Cool Laughing
Mad Razz Embarassed Crying or Very sad
Evil or Very Mad Twisted Evil Rolling Eyes Wink
Exclamation Question Idea Arrow

Запомнить

партнеры...


меню...
Новости
Калейдоскоп
Киноафиша
Гороскоп
Объявления
Кроссворды
Телепрограмма
Опросы...
Какой рассказ вам больше понравился

КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ
"Давным-давно"
БЫВШАЯ СОЛИСТКА ЧЕБОКСАРОВА
Любить замужнюю
Кружево
ИНТУИЦИЯ - ПРОРЫВ В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР!
АВАНТЮРИСТКА
НАЙТИ И ОБЕЗВРЕДИТЬ
НЕ ПРОСИ ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ
Новогодняя история
Ax, кабы на цветы - да не морозы...(Ольга Карагач)
Испытание верностью
Забытый плен, или роман с тенью
ИЮЛЬСКИЕ РОСЫ
БУКЕТ РОЗ



Результаты

Ответов 32

Яндекс.Погода

Курсы НБУ на сегодня

Яндекс.Метрика