НОРМА - Флорентийский кинжал(1)
 
Флорентийский кинжал(1)

Пролог

…Идет убийца по покоям,
В руках - кинжал, а в сердце - ад.
И только звезды с небосвода
На сцену страшную глядят.
Что есть судьба, закон, обычай,
Когда душа возмущена?
О нет, не дрогни, Беатриче!
Свой приговор сверши сама.



Продолжение.
5
И Илария решилась.
Маня Канчукова мало изменилась с гимназических времен, разве что переменила прическу. С ее сестрой Илария прежде была знакома шапочно, видела ее один или два раза в жизни, но даже такого поверхностного знакомства было достаточно, чтобы ужаснуться разительной перемене. Ольга Глебова показалась Иларии если не совсем свихнувшейся, то изрядно тронутой. Гостей она принимала в какой-то неопрятной хламиде, ее лоб был перевязан широкой черной лентой. Лицо было мертвенно-бледным, губы искусаны, глаза тусклые, смотрящие в себя. На Иларию она посмотрела отсутствующим взглядом и тотчас забыла, кто это. Говорила она только о сверхъестественном, таинственном и мирах иных.
В большой, но темноватой квартире сильно пахло ладаном, как в церкви. Рядом со старинными иконами в золотых окладах висели дешевые бумажные иконки, обладающие, по словам Ольги, чудотворной силой. На столах, этажерках, тумбочках стояли маленькие серебряные колокольчики - они предупреждали о приближении нехороших людей. Судя по тому, что ни один колокольчик не зазвонил, плохие люди в эту пятницу в квартиру сестер не попали. Пришло несколько пожилых дам, таких же мистически озабоченных, как Ольга; ярая поклонница "старца" - Григория Распутина, о котором она непрерывно говорила; какая-то светская дама, ищущая сильных ощущений; одна разведенная жена с серебряной сумочкой и разбитым сердцем, поведавшая Иларии свою печальную историю, да две подруги Мани. Единственным мужчиной среди дюжины дам был бесцветный и очень аккуратно одетый господин средних лет с тщательно подстриженной бородкой. Когда оказалось, что это и есть тот самый медиум, Илария чуть не открыла рот от удивления. Маня подтвердила, что да, это он и есть, и еще раз рассказала историю обнаружения трупа невезучего инженера Глебова.
- Мне надо с ним поговорить, - созналась Илария.
Маня пожала плечами.
- Я спрошу его, но это уж как он решит.
Сразу спросить не получилось: Ольга пригласила всех за стол - общаться с духами. Погас свет, светская дама нервно захихикала. Вызывали духи Рюрика, Торквемады и Лермонтова, причем ни один дух не сказал ничего умного. Впрочем, последующие обсуждения их фраз оказались еще глупее. По мнению Иларии, дух в доме сестер, несмотря на всю мистику, царил мещанский, а публика собралась довольно примитивная (не чета салону Лирманс), так что первая робость в незнакомом обществе прошла быстро. Сперва она посмеивалась про себя, а потом заскучала. Если бы не медиум, она ушла бы домой еще до окончания вечера, а так пришлось выслушивать глупейшую дискуссию между светской дамой, желавшей пойти к Распутину, разведенной женой, которая истерически ее отговаривала, и поклонницей старца, категорически ее поддерживавшей.
- Не надо бояться! Старец - святой!
- Вы погубите себя! Не только тело, но и душу!
- Да как вы смеете так говорить о старце!
Светская дама растерянно переводила взгляд с одной спорщицы на другую, не зная, на что решиться.
- Марья Петровна сказала, что вы желаете со мною поговорить, - медиум внезапно возник перед Иларией, и сердце ее екнуло от неожиданности. - Пройдемте в кабинет, здесь слишком шумно.
В кабинете, принадлежавшем покойному инженеру Глебову, было тихо и как-то грустно. Полки с книгами покрыла пыль, письменный стол - тоже, по углам паутина, перед иконами горит лампадка. Кабинет словно тосковал по своему замученному хозяину, и, как сказал бы мсье Бертье, тончайшие флюиды скорби и эманации тоски пронизывали его атмосферу. В то же время эта тяжелая мебель, эти очень обычные вещи, которые можно было потрогать, превращали невероятные рассказы о необычайных вещах в часть реальности. В этом кабинете многое казалось возможным. Медиум подвинул Иларии тяжелый стул и сел напротив, так что они оказались лицом к лицу.
- Что вам угодно?
- Это вы должны сказать, - вспомнила Илария наставления Мары.
- Вы что-то ищете, это видно по вашему лицу, но что?
- Убийцу.
- Зачем?
Илария растерялась.
- А вам не интересно, кто убил Иславина?
- Кого, простите?
- Вы шутите. Его знала вся читающая Россия! И газеты писали, да вы что! Поэт Иславин.
- Ах, погодите, припоминаю. Убит в собственной квартире ножом в сердце? Я читал о сенсационном убийстве, но как-то не обратил внимания на имя… виноват, современной литературой не интересуюсь.
"Говорит правду или интересничает?"
- Мне говорили, что вы можете по портрету сказать, жив человек или мертв, и где его тело… и кто его убийца.
- Боюсь, вы преувеличиваете мои способности.
- Следствие идет по неверному следу, я знаю. Убит человек необыкновенный, человек талантливый. Неужели вы не можете хотя бы попытаться?
Медиум задумался вслух.
- Необыкновенный - это хорошо… в мире осталось больше его эманаций… но может быть противодействие в тонком мире… хотя… У вас есть фотография?
- Да.
Илария протянула фотографический портрет поэта.
Медиум взял его в руки, внимательно посмотрел, потом откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Постепенно лицо его начало бледнеть, на лбу выступили капли пота. Руки задрожали крупной дрожью. Не открывая глаз, мсье Бертье произнес глухим голосом, не похожим на его голос:
- … Кинжал, старинный, с позолоченной рукояткой… среди книг… Книги… много книг… рукопись… гранки… стол завален бумагами… мужчина! Бледный, лет тридцати - тридцати пяти, бесцветный…
- Похожий на моль! - вырвалось у Иларии.
- Да, - ответил медиум, вздрогнул и открыл глаза. - Так нельзя! Вы не имели права меня будить! Я так и умереть могу!
- Простите, я не знала. Но я узнала мужчину!
Медиум неожиданно долго сердился, а когда успокоился, обратился к Иларии с довольно неожиданным - для нее - предложением:
- Я не беру денег за свои видения, это принципиально… но я принимаю пожертвования.
- Да, конечно. У меня всего три рубля…
- Любое даяние благо, если идет от чистого сердца. Мы строим храм, в котором будет учтена каждая лепта.
Прежде чем Илария успела подумать, из ее уст вырвалось:
- Храм Исиды.
Медиум даже не удивился.
- Да. Мы хотим возродить древнюю мудрость, расцветшую на берегах Нила, на берегах Невы. Не все нас понимают, но я рад, что вы лишены предрассудков.
- Да, я лишена предрассудков. Я б вошла в храм, но туда ведь вход открыт не всем?
- Достаточно чистых намерений и вступительного взноса. Сто рублей в месяц. Если решитесь, я дам вам рекомендацию.
"Ничего себе! Вот тебе и тайна, о которой не знает полиция. Не так уж это общество засекречено, выходит?"
Поскольку медиум был уверен, что Илария знает, о чем речь, расспрашивать не приходилось. Мсье Бертье вручил ей свою визитку, сказав, что принимает и на дому, и если она надумает, то он введет ее лично в чертог Исиды.
- А кузину?
- Она открыта сердцем древнему знанию?
- Вы даже не представляете, насколько.
- Тогда зовите и кузину.

6
"Я грущу, если можешь понять Мою душу доверчиво-нежную, Приходи ты со мной попенять На судьбу мою странно-мятежную". Густой голос Вари Паниной заполнял собой почти всю квартиру - Елизавета Аркадьевна любила включать патефон на полную громкость. К неудовольствию Мары, ее матушка внезапно вернулась из сестрорецкого санатория, встревоженная новым опасным симптомом. Три дня назад, высморкавшись, она заметила на платке кровь, точнее, кровянистые прожилки. Елизавета Аркадьевна была убеждена, что это - начало скоротечной чахотки, хотя два доктора, которых она успела посетить, твердили про какой-то "лопнувший мелкий сосуд в носу". Эти горе-эскулапы с кем-то спутали ее - у Елизаветы Аркадьевны не могло быть столь мелких и ничтожных хворей. Всю свою жизнь, начиная с пятилетнего возраста, она непрерывно страдала от самых тяжких болезней и только по милости божьей была еще жива. Особенно подкосили ее здоровье два события, разделенных пятнадцатью годами: рождение единственной дочери - и смерть горячо любимого супруга, которого сразил удар в то самое время, когда она буквально умирала от тяжелого катара желудка.
Загадочным образом тяжелые недуги не оставили ни малейшего следа на ее внешности. Елизавета Аркадьевна и в преклонном, по мнению кузин, возрасте сорока семи лет сохранила почти девичью свежесть, стройность стана и легкость движений. С ее бледного, тонкого лица с большими голубыми глазами не сходило томно-меланхоличное выражение, которое обычно выглядит жеманно и неестественно, но Елизавете Аркадьевне придавало особую привлекательность. На улице на нее до сих пор обращали внимание мужчины. Понятно, что, будучи не только привлекательной, но и весьма состоятельной вдовой, Елизавета Аркадьевна запросто могла выйти замуж вторично - но даже мысли об этом были ей чужды. Она была чересчур слаба, чересчур больна, и свято чтила память мужа.
Только в переписке с единственным другом Елизавета Аркадьевна позволяла себе слегка пофлиртовать и отвлечься от вечной скорби. Впрочем, большая часть их эпистолярии представляла интерес исключительно для медиков, ибо друг этот, богатый помещик по фамилии Пятецкий, также страдал от множества неизлечимых недугов. В последние полтора года, разочаровавшись в отечественной медицине, несчастный искал спасения за границей, преимущественно в Германии и Швейцарии. Разумеется, познакомились они в очередном санатории, года четыре назад. Мара относилась к письменному флирту матери насмешливо-снисходительно, пока в один прекрасный майский день умирающий не нанес Анне Аркадьевне визит перед длительной поездкой за границу. Вместо иссохшего полукалеки в болтающемся на его теле допотопном сюртуке перед Марой предстал худощавый, но вполне крепкий на вид мужчина с быстрыми внимательными глазами. Одет Пятецкий был в безукоризненный смокинг, двигался легко, пообедал с видимым аппетитом, но говорил почти исключительно о своих недугах. Мара пришла к выводу, что Пятецкий принадлежит к той же породе вечных больных, что и ее матушка - больных, чьи мучения длятся десятилетиями, которым не может помочь ни один доктор, и которые непрерывно страдают до самой смерти в неполных девяносто лет.
Елизавета Аркадьевна не мешала взрослой дочери жить так, как она хочет, но будучи дома непрерывно требовала внимания и заботы. Иларии пришлось три часа выслушивать ее рассказы о санаторских порядках, грубости одних докторов, не понимающих тяжести ее состояния, и учтивости других, об опасности скоротечной чахотки и прочих интересных вещах. Потом тетушка утомилась, почувствовала себя дурно, прилегла на козетку в своем будуаре и включила патефон, а кузины наконец-то смогли поговорить в комнате Мары.
Поговорить было о чем. С момента встречи с медиумом прошло три целых три дня, и за эти три дня следствие не продвинулось вперед ни на шаг. Мара настаивала на посещении "Храма Исиды", Илария обдумывала с разных сторон видение медиума.
- Я беру назад свои слова относительно секретаря: я недооценила этого человека. Он не проходимец и мелкий махинатор: он - Сальери.
Мара пожала плечами.
- Разве он пишет стихи?
"Значит, правду сказали: моя лебединая песня пропета!"
- Дело не в том, пишет или не пишет, этот вопрос надо трактовать шире! Смотри: есть ничтожный человечек, лишенный творческого порыва, лишенный крыльев. А рядом с ним - гений. Гений парит, он поднимается над миром - или падает в бездну. Сначала ничтожный человечек восхищается, потом мучительно завидует, и, наконец, начинает ненавидеть. Эта ненависть растет, как ядовитое дерево, и наконец приносит страшный плод! Он убивает Иславина потому, что само существование гения уничтожает его, как существование великана уничтожает карлика.
- А не проще ли было уйти из редакции?
"Не уходи, побудь со мною! Мне так отрадно и легко! Я поцелуями покрою уста, и очи, и чело!" - запела новый романс патефонная Панина.
- А что это изменило бы? Они не могли жить вместе в одном мире, а не в соседних помещениях. В этом-то и ужас, что секретаря нет никакой видимой причины убивать - редакционные дела наподобие издевательств над авторами не в счет - и потому полиция ни-ког-да его не заподозрит! Может, он и не обдумывал убийства. Может, он пришел по делу, но когда узнал, что в квартире никого нет, страшная мысль как молния мелькнула в его сознании! Он подошел близко-близко, взял в руки кинжал - как бы разглядывая - и мгновенным ударом вонзил его в сердце поэта! И тут пришла я. Он узнал меня по голосу и понял…
- Что проще пустить тебя в квартиру, чем ждать, когда ты уйдешь.
- Ну да. Нам надо выяснить, где был секретарь в роковой вечер! Если его не было дома…
- Если его не было дома, это еще не доказывает, что он убийца, - резонно заметила Мара. - Он мог быть в гостях или в ресторане.
- Но если он был дома, то он точно не убивал - и эта версия отпадет. А может, наоборот, нас ждут сюрпризы.
"…Восторг любви нас ждет с тобою! Не уходи, не уходи!"
Мара закатила глаза.
- Я так понимаю, что тебе надо непременно откусить кусок яблока, чтобы убедиться, что оно червивое? Я не верю в эту версию. Этот медиум - весьма сомнительный субъект, а даже если и не так, то ты оборвала его видение на полпути, и мы не знаем, кого он увидел. Но настоящий сыщик подозревает всех…
- И потому есть смысл узнать, имеется ли у секретаря алиби! Я, кстати, нашла в справочнике его адрес: он живет на Песках, на Мытнинской улице, 22. Вопрос в том, как установить, где он был в роковую ночь… не соседей же спрашивать!
С три минуты Мара сосредоточенно думала, потом резко поднялась с кушетки.
- Пошли в гостиную. Или нет, сначала я уговорю матушку на три минуты приглушить патефон.
Елизавета Аркадьевна не без неудовольствия уступила просьбе дочери, и следующий романс Панина исполнила вполголоса. Мара подошла к телефону и уверенно набрала номер. Заинтригованная Илария с недоумением наблюдала за ее действиями.
- Барышня, номер 22-39, пожалуйста!
- Ты звонишь в редакцию?
- Редакция "Щита Ахиллеса"? Дайте к телефону секретаря. Да, Савелия Андреевича. Я хочу сообщить нечто важное о смерти Иславина.
- Что ты делаешь? - схватила ее за руку Илария. - Ты с ума сошла!
Она попыталась отобрать у кузины телефон, но неудачно: Мара ловким движением пнула ее под колено.
- Савелий Андреевич? Неважно, кто говорит. Я знаю, кто убил Иславина, - сказала Мара таким тоном, что Иларии стало жутко - не свихнулась ли и впрямь кузина? - Да. Нет. Нет. Да. Я приду в редакцию. Сейчас половина пятого. Я буду ровно в семь. Нет, сейчас я не могу назвать свое имя.
Илария перевела дыхание, несколько успокоившись, но по-прежнему не понимая действий Мары.
- Готово! - сказала та, положив трубку. - Теперь у нас есть два с половиной часа! Ты представляешь: он мне поверил!
- Да я тоже чуть не поверила… Но какие два с половиной часа? Для чего?
- Ты хочешь узнать, есть ли у него алиби? Вот и узнаем. Сейчас я оденусь попроще - и поедем на Мытнинскую улицу. К слову: на редкость гадкое название!
Даже в непривычно скромном для нее серо-синем платье и простой накидке на белошвейку или горничную Мара походила мало, но такие мелочи не могли ее смутить. Увидев во дворе дома №22 дюжего рыжего дворника, она без тени смущения подошла к нему и выложила придуманную на ходу историю о даме, заказавшей у ее хозяйки-портнихи дорогое платье, да так и не заплатившей сто рублей.
- Я знаю, она тут живет, - закончила Мара. - Я приходила к ней на примерку. У нее еще муж такой - бесцветный, серый, на моль похож. В журнале служит.
Дворник недоверчиво посмотрел на ее.
- Что-то ты путаешь. Господин такой проживает, только он не женат.
- Значит, она его любовница.
- Нет у него полюбовницы.
- Да ну?
- Ну да. Он вообще чуднОй: уходит рано, приходит поздно вечером, как фабричный, а иной раз и вовсе не приходит ночевать.
- Значит, у бабы своей ночует!
- Может, и так. Но здесь ее никогда не было. А тебя как зовут? Ты у кого служишь?
- Маруся я, - сказала правду Мура. - А служу… у мамзель Воздвиженской.
Стоявшая в отдалении Илария хмыкнула.
- Ладно, недосуг мне тут с тобой лясы точить, Маруся ты или не Маруся. Ежели твоей мамзели недоплатили, пускай в суд подает.
- Это непременно.
На том и расстались.
- Образ серой моли заиграл новыми красками, - признала Мара, и Илария охотно с ней согласилась.
- Видишь: он наверняка ведет двойную жизнь, и кто знает, что там происходит - там, на темной стороне луны! За ним нужно понаблюдать. Уверена: его и в ночь убийства не было дома, а стало быть, и алиби нет.
Идея наблюдения чрезвычайно понравилась Маре. Ее практическому осуществлению мешало лишь присутствие Елизаветы Аркадьевны, но, к счастью, какой-то модный доктор настоятельно порекомендовал ей минеральные воды, и через неделю несчастная страдалица, перекрестив дочь на прощание и пообещав протелеграфировать, когда начнется агония, в сопровождении горничной и лакея укатила в Баден-Баден.



Продолжение следует


Дата публикации : 21-10-2015 (Просмотров статьи : 150)
Статью опубликовал : admin



Вернуться
Ваше имя:
Вашь e-mail:

Very Happy Smile Sad Surprised
Shocked Confused Cool Laughing
Mad Razz Embarassed Crying or Very sad
Evil or Very Mad Twisted Evil Rolling Eyes Wink
Exclamation Question Idea Arrow

Запомнить

партнеры...


меню...
Новости
Калейдоскоп
Киноафиша
Гороскоп
Объявления
Кроссворды
Телепрограмма
Опросы...
Какой рассказ вам больше понравился

КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ
"Давным-давно"
БЫВШАЯ СОЛИСТКА ЧЕБОКСАРОВА
Любить замужнюю
Кружево
ИНТУИЦИЯ - ПРОРЫВ В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР!
АВАНТЮРИСТКА
НАЙТИ И ОБЕЗВРЕДИТЬ
НЕ ПРОСИ ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ
Новогодняя история
Ax, кабы на цветы - да не морозы...(Ольга Карагач)
Испытание верностью
Забытый плен, или роман с тенью
ИЮЛЬСКИЕ РОСЫ
БУКЕТ РОЗ



Результаты

Ответов 32

Яндекс.Погода

Курсы НБУ на сегодня

Яндекс.Метрика