НОРМА - КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ(рассказ)
 
КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ(рассказ)

Худощавый, рослый мужчина обернулся в сторону двери.
- Ты посмотри, что я нашёл, - он держал в руках маленькую иконку, меньше ладони, писанную на дереве, старую и потемневшую от времени, с ликом мужским, смотревшим на него задумчиво и кротко, и надписью «Св. Николай». - Никогда бы не поверил, что она сохранится, иконка наша. Ты слышишь?
- Да, - равнодушно ответил женский голос.
- Бабушки моей эта иконка, - в голосе мужчины послышались тёплые нотки. - Ты представляешь, в войну фашистский штурмовик буквально изрешетил автобус, в котором ехала она, а ей ничего. Только чиркнуло чуть-чуть осколком металла по мочке уха, она иконку в руках держала. Чудеса, да и только! Ты слышишь?
- Да слышу я, слышу! – раздражённо взорвался женский голос. - Видела я и иконку эту, в отличие от тебя, это ты у нас вечно ничего не видишь! И историю эту дурацкую слышала и не раз, сколько раз можно одно и то же по сто раз рассказывать? Как дятел долбит по мозгам, а ты слушай!
- Так вот ты как со мной разговариваешь! – обиделся мужчина. - Я, значит, с тобой, как с человеком своим, делюсь, а ты …
- Это я что ли человек? – закричала женщина. - Да ты меня человеком-то когда-нибудь считал? Родимый, окстись! Лошадь я домашняя – накорми, обстирай. А он мне про икону. Да пошёл ты вон! Надоело.
- Ах, ей, видите ли, надоело! – закричал и он. - Да тебе бы с моё попахать! Перетрудилась, смотри! Ведьма ты нечёсаная! – крикнул он в стену.
- Я, ведьма? – в женском голосе послышались слёзы.
- Ты! – он было замахнулся, хотел швырнуть иконку, но, передумав, аккуратно положил на край стола.
Раздражение переполняло его, от хорошего настроения, с которым он проснулся, не осталось и следа. Кроме того, происходящее обескураживало его, сея неуверенность. Его сравнительно крепкий в недавнем семейный кров, повело куда-то креня и руша, и волны сор, причинных и беспричинных, подступали с пугающей ритмичностью подмывая его. И они выплёскивали друг на друга слова, обиды, фразы – одни и те же, как спектакль какой-то дурацкий играли. И спектакль этот грозил, как ржа разъесть всё хорошее, что ещё было между ними, а там усталость, боль и развод, как чёрная космическая дыра, пугающая и непредсказуемая, с потерей для него сына, которого он очень любил. Это для него было слишком страшно. И всё она. Они ещё какое-то время перебрасывались словами, тяжёлыми, как булыжники, калеча и выматывая друг друга. Вышел он из квартиры предельно взбешённый, всё своё мужское раздражение вложив в дверь, дверь ахнула так, что светившая над нею электролампочка, мигнув, погасла. А отколовшийся кусок штукатурки упал ему под ноги.
И он шагнул из подъезда в осеннюю, раннюю хмарь с потемневшими от сырости зябкими улицами, не проснувшимися, хмурыми людьми и проспектом в отдалении со струящейся за горизонт рекой красных огоньков. И чёрными над всем ещё ночными небесами, где в кромешной тьме едва угадывались клочья туч, остервенело несущихся куда-то. Чтобы и самому мчаться в реке огней, совершая обычный оборот дом - работа, работа - дом, и чтобы на каком-то обороте, может быть, десятитысячном, тебя выбросили сработавшимся винтиком, помятым и ненужным. Но ему не дано было вникать в глубинные сути бытия, и он равнодушно глядел на летевшую на него дорогу и здания, исчезающие за его спиной. Так же как глядел вчера и много раз, и тогда, когда неожиданно тень с воздетыми вверх руками кинулась наперерез их машине, едва не попав под колёса, и в ответ на ругань водителя мужской голос забормотал:
- Да не ругайся ты! Человек ты или кто? Понимаешь, женщина попала под машину, женщина! В больницу её надо срочно везти. А ты!
И какие-то появившиеся из темноты люди возле его дверцы, похожие на привидения в неверном лунном свете, окружив их такси, начали суетливо засовывать прямо к нему эту пострадавшую. И он, увидав на своих коленях старушечью голову с седыми космами, в крови, бледную, как смерть, с закрытыми глазами, взвыв от ужаса, выскочил в противоположную дверь и бежал квартала два, пока не пришёл в себя. Он и сейчас проезжая это место, было, глянул в окно, но проплывающий мимо Центральный Рынок с его ступенями, входами и людьми возле него не внушал тревоги, и он отвернулся. Выйдя возле гостиницы «Украина», где они всегда собирались, чтобы позднее пересесть на забиравший их автобус, поздоровавшись, закурил. Включаясь в обычное предавтобусное ожидание и прислушиваясь к тому, как Серёга с их бригады, никогда не служивший до того в армии по причине многодетности и попавший вдруг на сборы, и умудрился же кто-то засунуть его туда, рассказывал, как ему там служилось:
- Послали меня, парни, красить забор. Ну, я, значит, стою, крашу, пилотка в кармане, в зубах сигарета, вдруг подлетает какой-то пузан с двумя крупными на каждом погоне звёздами. Ну да, подполковник. Спасибо за подсказку! Ну, я ему козырнул так лихо, правда, левой рукой, в правой же кисточка, смотрю, этот пузан потоптался на месте, покраснел, как помидор, и умчался куда-то. Ну, мне всё это до лампочки, стою, крашу. А тут лейтенантик наш, чуть не плачет. «Что же это вы, балбесы, со мной делаете? – говорит. – Ну что вы, не знаете что ли, товарищ рядовой, что правой рукой надо честь отдавать, а не левой! И пилотку бы надели, а!» А мне его так жалко! Говорю, да пошли ты этого пузатого! Тоже мне, раскомандовался! – слушавшие весело заржали.
- И что бы армия без тебя делала, Серёга? – сказал кто-то.
- И я так думаю. А что, в армии мне служить понравилось! – сказал Серёга. - Так,
когда никогда, а то курорт! Кормят тебя, одевают, опять же зарплата на родине, и не хрена себе не делаешь. А вечером, опа! «Самогонэ-самогонэ, кто тебя только не гонит»,- пропел он. - Купим, и кайф! Там одна такой из абрикос гнала – нектар богов! А ты, салага, слушай и запоминай! – обернулся он к одному из слушавших. – Был там казак потомственный один, родом с Кубани, так он говорил: «Главное в обороне - это харч, а в наступлении не отстать от обоза». Святые слова! – балагурил Серёга. - А ты чего такой невесёлый сегодня? - обратился к нему. - Не узнаю кореша.
- Да так, - отмахнулся он, ему, и правда, не хотелось улыбаться. С чёрного неба
закапали редкие как слёзы, капли, заставив поскучнеть и попримолкнуть окружающих. И он, ссутулившись, поднял воротник. Сидевшее утреннее в нём кололо, как острый гвоздь в подошву, не давая успокоиться. С этим уселся он и в автобус, вновь и вновь пережёвывая сказанные ею слова, как осточертевшую жвачку. Стремясь уйти от них и возвращаясь вновь. Автобус тронулся, и он изредка поглядывал на проплывающие, ещё тёмные улицы с пятнами электрического света и прислушиваясь к голосам. Слесарь Глина, он же Оноре де Кизяк, в отличие от другого Оноре, но де Бальзака, обычно заводивший всех своими шутками, на этот раз молчал, и люди, сидевшие в автобусе, погрузились в сон. А что ещё делать час с чем-то во время езды в автобусе, тёмном и скучном в столь ранний час. Он так привык спать в транспорте, что засыпал уже по привычке и в троллейбусах, очень неловко чувствуя себя при пробуждении, но что поразительно, просыпаясь всегда именно перед нужной ему остановкой, где бы он ни выходил. Кроме того, им предстоял довольно протяженный и опасный участок дороги, с высокими откосами, который лучше было бы проспать. Он сам не раз видел перевёрнутые машины в кювете, слетевшие с дороги в подобную мокрень, а раз и автовышку с торчащими вверх колёсами. Он представил себе их автобус в кювете, и как его с окровавленной, как у той старухи, головой отдирают от потемневшего от влаги, сырого, безлистого дерева и, отвернувшись от окна, закрыл глаза. Но сон в этот раз не шёл к нему, и он, равнодушно порассматривав тёмную степь с торчащими вдоль дороги, как мётлы, деревьями, желая отвлечься от сидевшего в нём утреннего, повернулся к своей соседке по автобусу, тоже не спавшей.
Свет от луны освещал её довольно симпатичный профиль и копну рыжих, пышных волос, а жар, шедший от бедра её, вторгался настойчиво в его мыслительные переживания, волнуя и отвлекая. Она была со строителей, с которыми он редко сталкивался, и знал он её лишь наглядно. Видел он её мельком и в одну из их совместных со строителями работ, когда во время перекура вдруг разоткровенничалась одна из них, ещё довольно молодая женщина, которую едкие языки окрестили «панелевозом». Наверное, за крупную крестьянскую фигуру с широколадонистыми руками, но, скорее всего за огромную, тем более для женщины, физическую силу. Уж что её подвинуло на откровения, но рассказывала она тихим, грустным голосом переживая, мол, «був у мэнэ муж, и как напьеться, так и бье, так и бье». Но раз не выдержав, ударила и она его, тот и отключился. «Гляжу, ой, боженьки мои, живой ли?» Муж в нокауте, она над ним. А муж, придя в себя, быстренько собрал чемодан да как чухнул, и с концами. «Лучше бы он мэнэ и дальше быв, - подытожила она грустно. - Був бы муж, а так – нэма!» После этого, увидев бесформенных от рабочей одежды строительниц, он сразу же вспоминал «панелевоза" с её откровениями. Когда-то ему рассказывали, что «звёздный» Ив Монтан – «наш, из рабочих» и «друг Советского Союза», после гастролей в СССР устроил в Париже выставку женского, советского белья с корявыми рейтузами, унылыми комбинациями и робами, как на строительницах, сразу перестав быть «советским другом». Но эта, сидевшая рядом с ним, одетая в своё, выглядела хорошо и привлекательно. И он спросил:
- Что, и вам не спится? – подвигаясь к ней и вовлекая её в разговор бесцельный и беспредметный, так, лишь бы скоротать время.
- Не спится, - она с любопытством посмотрела на него, ей тоже было скучно.
Какое-то время они болтали о том, о сём, перейдя на ты. Их разговор и жар, шедший от её бедра, отвлекали его от доставших вконец, надоевших мыслей, и он был ей даже благодарен. Тоска, давившая его тяжёлым прессом, рядом с нею отодвинулась, подступая лишь редкими волнами.
- У тебя что-то случилось? – по-женски чутко догадалась она, видимо почувствовав одну из волн тоски, подступившей к нему.
- Нет, ничего, - сказал он, удивившись и с интересом разглядывая её. - Но всё равно, спасибо! – он погладил её руку.
- Зачем ты так сделал? – спросила она.
- А тебе что, не приятно? – он смотрел ей в глаза, что-то в её поведении сильно выбивало его из равновесия, заводя и провоцируя.
- Почему, нормально.
- А так? – он поцеловал её в губы. Она, вздрогнув, прижалась к нему, и он ещё плотнее придвинулся к ней. Зажатые между высокими, впереди и сзади, спинками сидений они были как в маленьком аквариуме на двоих с единственным стеклом, за которым проплывала, разворачиваясь, степь. Казалось, они отделены от всего мира в этом тёмном, спящем автобусе, и в том был какой-то интим. Завоёвывая её, он положил ладонь на горячую ляжку, задрав юбку, она не убрала его руку.
- А ты хорошо целуешься, - сказала она.
Про неё, да и не только про неё среди них говорили разное. Говорили и, что с нею сожительствует кто-то из начальства, но на это он не обращал внимания. Наплевать ему было и сейчас. Выходил он из автобуса другим, повеселевшим, чувствуя одновременно мстительное удовлетворение по отношению к своей жене. Всё утреннее отошло куда-то, и более думать об этом он не хотел.
- Ну, - сказал он. - Спасибо за поездку! Я и не знал, что мне встретится такая замечательная попутчица.
- Я сегодня буду в ..,- она назвала их строительный участок за территорией завода, к которому их только что привёз автобус. С лесополосой невдалеке, усыпанной толстым слоем опавших, золотистых листьев. - Застанешь меня там в обед, если, конечно, захочешь. Поговорим.
- Понял! - сказал он, улыбнувшись и, правда, поняв истинный смысл, стоявший за приглашением. Одновременно сомневаясь, а стоит ли продолжать всё это дальше. Он немного задержался, прячась от ветра, прикуривая и поглядывая на копну рыжих волос, огнём вспыхивавших в толпе. И затянувшись, пустив струйку синего дыма, зашагал от автобуса к проходной, а от неё ещё далее вглубь заводской территории. Подняв воротник и поёживаясь от довольно холодного ветра.

В раздевалке с одним светильником под потолком, провоняной рабочим потом, пылью, редко стираной одеждой и запахами резины, краски, изоленты и прочего, уже во всю шло переодевание. Сняв своё и одев поношенное с разрывами, прожогами, в ржавчине и корявую, нечищеную обувь, они вдруг из нормальных людей превратились в какой-то сброд, оборванный и непривлекательный.

- Ну, как? – один из переодевавшихся только что, вертлявый и фиксатый, нагло уставился на него посвёркивая фиксой. - Обсосал уже краснопёрку?
- Какую краснопёрку? – спросил кто-то.
- Да есть у нас краснопёрочка, рыжуля такая? Смотрю, а наш ..,- фиксатый назвал его по имени, - присосался к краснопёрке, аж у той подол в одно место втянуло. И обсасывает её, и обсасывает? Ну что, уже весь гной из зубов высосал? – фиксатый довольно осклабился.
В другое время он бы и не обратил внимание на такое, у них в ходу был подобный, грубый юмор, и всё происходило в рамках обычного. Достаточно было и самому что-то ляпнуть в этом роде, а то и попросту послать, и все бы поняли, и никто бы не обиделся. Но самолюбие его после утреннего раздражения саднило, и этот напротив был ему несимпатичен, и он окрысился:
- А тебе то чего надо? Ты! Разговорился тут!
- Не понял! – удивился фиксатый, продолжая улыбаться. - Ты что, дурко, что ли? Пошутить нельзя. Или на краснопёрке заторчал?
- Это моё дело, на ком торчать или не торчать! – отрезал он, окружающие с интересом слушали их. - Тоже мне. Козёл!
- Ого! – прокомментировал кто-то.
- Это я козёл? – взвился фиксатый. - Это ты меня так назвал? Меня, который на Слободке вырос, козлом называть? – глаза фиксатого налились кровью, лицо исказила злобная гримаса. - Шо, козырный сильно? Ты!
- Да не тряси ты губами, напугал! – присутствие окружающих и боязнь показаться струсившим толкали его на действия. Ввязавшись, он не мог уже отступить. - Закрой рот! Не нарывайся!
- Это мне рот закрыть? – в голосе фиксатого послышалось чуть ли ни удовлетворение. - Торба тебе! Ты понял? Торба! – они стояли напротив друг друга.
- И чего даром болтать! А руки на что? - усмехнулся кто-то.
Он и сам рос далеко не пай-мальчиком, подобным его было не удивить, единственно чего он опасался сейчас – это пропустить первый удар. Кирпань на правах бригадира вмешался в происходящее:
- Ну, вы, орлы, а ну кончай петушиться! Или на увольнение лыжи смазали?
- Ну что, разберёмся сегодня в обед кто козёл, а кто нет? - шепнул ему фиксатый на выходе. - Или слаб в коленках?
- Разберёмся.
- Добро! Это мне уже больше нравится. Тогда, как обед начнётся, возле недостроенного цеха. Жду.
Их четвёрка, назначенная на центровку электродвигателя, взяв инструменты отправилась вдоль корпусов в глубину территории, серой, пыльной с пожухлыми, редкими деревьями. Местные как-то рассказывали им, как принимался этот ещё недостроенным завод. Мол, приехала кинохроника, над заводской трубой зажгли тряпку с соляром, перерезали ленточку. Так до конца не построенным и остался этот завод. Он сам видел так и не подключённые и уже разворованные щиты автоматики, поржавевшее оборудование и брошенные кабели с руку толщиной. Придя к электродвигателю, четыре тонны весом, тёмным монолитом торчащим на площадке, настроили усики из проволоки на сопредельных полумуфтах. Подкладывая металлические пластины под лапы электродвигателя и сдвигая его ударами тяжеленнейшей кувалды, в просторечьи «понедельник». «И-эх! И-эх!» - всем корпусом с напряжением. Движимая сильными руками кувалда припечатывалась к лапе электродвигателя, и звук повисал в воздухе. Они били по очереди «понедельником» с придыхом, работа подвигалась медленно. Через пару часов такой работы силы покидали тело, и оно наливалось свинцовой, вязкой тяжестью. Один из их четвёрки, любивший попеть во время работы, к обеду замолчал.

- Ну что, бобик сдох?– сказал старший по работе переводя дыхание и закуривая. - Шабаш, пора обедать. Перекур!
Они закурили. Он тоже вытер рукавом мокрый от пота лоб, мокрую спину зябко холодил ветер. Выскочившая из-за трубы огромная крыса горбато помчалась к корпусу. Увидевшая её лохматая дворняга из заводских кинулась за нею.
- А ну, Душман, покажи ей! А ты что, и правда, разбираться станешь с ..,- спросил один из куривших, назвав фамилию фиксатого.
Он промолчал. Остыв от стычки с фиксатым, он досадовал в душе, что ввязался в дурацкий конфликт. В то же время понимая, что назад хода нет.
- Да забздит он! – грубо хохотнул старший. - Зуб даю коренной, что забздит.
- А ты видел что этот, - спросивший снова назвал фамилию фиксатого, - держал нож за спиной. Тогда, в раздевалке.
- Да ты что! – поразился он.
- Держал! Я видел, - подтвердил и старший. - Этот такой, он может!
- Вот же сволочь! Ладно, я пошёл, - спрыгнув с площадки, зашагал быстрым шагом по пыльно-серой заводской территории, свернув за угол, вспомнив о ноже, поднял кусок трубы, с трубой он чувствовал себя уверенней. - Псина, тварь! – заводил он себя. Ему не нужен был конфликт, не нужен ему был и фиксатый, но он ясно понимал, что уйди в сторону, и он станет объектом грубых, унизительных шуток и коллективного презрения. Обстоятельства владели им. Ему хотелось побыстрее избавиться от всего этого, и он прибавил шаг, сжимая побелевшими пальцами короткую, ржавую трубу.
- Ну, дрянь, сявка уличная! – не заметив, со всего маху влетел ногой в камень, споткнувшись, саданулся о твёрдую землю так, что ёкнуло внутри, и больно ударившись плечом, труба отлетела в сторону. Он, было дёрнулся сгоряча в сторону, куда спешил, но резкая боль швырнула его на землю. - Вот это да! – камень, остановивший его, торчал посреди похожего на лунный, безжизненного пейзажа.
Домой его в тот день отвезла заводская неотложка. Жена, за сочувствием забывшая их разногласия, хлопотала вокруг него, ухаживая во все последующие дни, и всё внешне было так, как будто и не бывало тех бурь и потрясений. Пока он болел, их РСУ произвело большое сокращение своего штата, и в сокращаемые попал и он. Так что сотрудников своих он более почти не встречал. Лишь позже, уже ближе к полному выздоровлению, заглянул к нему Серёга с водкой и последними новостями, его-то как многодетного уж, конечно, не сократили, отвлекая его и шутя.

- Хочешь, развлеку? – сказал Серёга. - У нас в шараге сенсация – Наливай заговорил! – у них в РСУ был слесарь один, и никто не знал толком ни имени его, ни фамилии, одно только – Наливай, и всё. - Так вот, - балагурил Серёга, - сидели мы, значит, на перекуре со слесарями и Наливай среди нас. Болтали всякое и про пьянку в том числе, и вдруг Наливай рот открыл, ударился в воспоминания, видать тема вдохновила. Мол, ехали они с кумом зимой на мотоцикле – кум в коляске, Наливай за рулём. Понятно, пьяные в драбадан. Ну и свалились с какого-то мостика в речку. Выплыли. И вот лежит кум в какой-то хате с поломанной ногой, стонет, Наливай его на себе притащил, и вдруг кум таким слабым голосом: «Наливай! Ну и что ж мы себе лежим и думаем! Там же в коляске две бутылки самогона!» И пришлось Наливаю нырять в ледяную воду, - Серёга засмеялся. - Ты представляешь ситуацию – они в хате, а самогон без них в реке. Как же такое можно перенести! Вот же народ героический! Мы пьяницы, но против них!
- Да какие мы пьяницы? – улыбнулся он, ставя на стол кое-какую закуску. - Мы так, для аппетита.
- Да шучу я, шучу! – и потом уже в конце их застолья. - А знаешь ли ты, что тебя в тот день человек шесть поджидало возле недостроенного цеха.
- Да ты что! – удивился он. - А кто?
- Свинья грязь насобирает! А кто, конкретно не знаю. Но шесть – это точно, во главе с этим деятелем. Так что, считай, - Серёга серьёзно смотрел на него, - повезло тебе, что именно так всё закончилось. Это же надо, с таким гниляком связаться! Ты что!
- Да не боюсь я его! – пробурчал он, глядя в сторону.
- И напрасно! Это только в кино пиф-паф и счастливый хэппи-энд. А в жизни иначе. Забили бы они тебя, как мамонта. И смысл происходящего?
Он и сам понимал правоту сказанного, после ухода Серёги ещё и ещё возвращаясь к тому дню. И, правда, получалось, как ни крути, а всё для него оборачивалось очень плохо. Что в варианте – он с трубой и фиксатый, что он один против шестерых – и там, и там ему светила беда, большая и бесповоротная. А то и гибель. Он просто физически ощутил жуть, предназначавшуюся тогда для него, и ему стало страшно. Сколько его знакомых покатились вниз после таких ситуаций, а то и погибли. Он представил себе лицо фиксатого в крови, как у той старухи, с головой, пробитой трубой, его трубой, и себя во втором варианте где-то возле забора истекающего кровью, а может уже мёртвого, и вздрогнул. Вытерев холодный пот со лба, он долго сидел, прислушиваясь к глухим ударам сердца, И ему подобное в тот день предназначалось, если бы не камень, остановивший его. И смысл происходящего! А может, его спасла бабушкина иконка, которую он держал утром. Достав иконку, он долго всматривался в задумчивое доброе лицо на ней. «Спасибо тебе!» – вслух серьёзно сказал он. «А почему ты мне помог? Я же не моряк, - он знал, что святой Николай помогает морякам. - А может, потому что мой отец моряк?» – отец его, сколько помнит он, болтался по морям.

Собравшись, он долго бродил по улицам, радуясь погожему дню, прихрамывая и раздумывая о камне, остановившем его. Увидев церковь на Фалеевской, сиявшую голубизною, как радостно-синее небо над нею, зашёл в неё, стесняясь и озирая, как в музее, всё вокруг. Неловко перекрестился. Он хотя и был крещён, но в церкви почти не бывал, и сам не зная почему. Ему захотелось помолиться, но молитв он не знал. Он прислушался к молившимся, но стоявшая рядом тётка что-то быстро, неразборчиво бормотала мелко крестясь. «Как же легко сделать зло, - думалось ему. - Сломать, разрушить что-то, искалечить себе жизнь, наконец. Запросто! Без усилий. Раз – и уже ничего не исправить. И как же трудно сделать что-то путное!» Эта мысль, такая простая и явная, и лежащая вроде бы на поверхности, до сих пор не приходила ему в голову. Добредя до сквера, с облегчением уселся на скамейку, нога до сих пор ещё сильно побаливала. Удивляясь таким новым для него мыслям и рассматривая людей вокруг, он перебрал в памяти злых людей в его жизни, кого он помнил, и они оказались либо больными, а если и внешне здоровыми, то всё равно какими-то беспокойными, как будто что-то сидело в них и лишало покоя. Как и фиксатого, агрессивного и вечно с кем-то конфликтующего. И добрых, от которых исходило какое-то спокойное, мягкое тепло. Он вспомнил своё в разные годы с родителями, которым было не до него, с отцом, которого редко видел, и матерью с её нарядами, подругами и какими-то знакомыми. От него всё это скрывалось, но он то многое знал. И неизвестно, что бы из него получилось, тем более с его шпановитым уличным окружением, если бы ни доброта соседей, дяди Коли и тёти Муси, от них он, собственно, и получил заряд доброты. Как огонёк тёплый, осветивший ему душу и помогший выжить в этой непростой жизни. Думая об этом, он удивился, как же прожил он жизнь свою как попало, не понимая и не задумываясь о таких очевидных и важных вещах. Проходя мимо цветов, купил огромный букет на каком-то интуитивном порыве.

Открыв ключом дверь, крикнул в глубину квартиры, как когда-то давно:
- Настюша! Хорошая моя, иди сюда, пожалуйста! Это тебе! – когда та вышла.
- По какому поводу? – растерялась жена, порозовев от смущения, глядя на него большими удивлёнными глазами.
- Просто тебе.
- Спасибо! – она засияла улыбкой, какой улыбаться могла только она (он и полюбил-то её за улыбку), став сразу симпатичной и милой.
И они как-то сразу став ближе друг другу, будто завеса, их разделявшая, вдруг исчезла, в лёгком общении, о котором они давно забыли, говорили о вещах взаимно важных для них, вспоминая о первых их трудных годах с мотанием по чужим квартирам, хорошему и тёплому, бывшему в их совместной жизни, и , конечно, об их Алёшке, которого они оба любили.
- Ты не обидишься, если я тебя спрошу? – спросила жена его среди разговора. Она напряжённо смотрела на него, чувствовалось, что-то очень волнует её.
- Нет, - пожал он плечами.
- У тебя было что-то с .., - она назвала имя своей подруги с давних пор.
- Что? – он удивлённо воззрился на неё. - С этой завистливой шваброй, которую я с трудом переношу? Которую даже её родимый муж за глаза называет не иначе, как судорога! Ты что! – он, чуть было не сорвался в грубость, но сдержался.
- А мне она сказала, что ты её домогался, - как-то растерянно сказала его жена. - И я поверила.
- Да ты бы меня спросила, я бы тебе всё разъяснил. Вот же, змея костлявая! Капнула в нашу семью яд свой – нас дёргает, а она радуется!
- Ладно, судьба её накажет. А ты меня прости глупую! Как же я могла? Я как услышала это, готова была убить тебя.
- Хорошо, прощаю. Только ты не повторяй ошибок!
- Не повторю, - она прижалась к нему.
И они, обретя было потерянное доверие, пошли и далее рука об руку по дороге жизни, небезмятежной и трудной. И годы промчались над ними, хорошие и не очень. Когда по прошествии времени какой-то тип, с которым он разминулся, уж очень показался знакомым ему. И он долго смотрел ему вслед, ломая голову, где же мог он видеть эту вихляющую походку и рыжий зуб, нахально мелькнувший в прорези рта, когда тот проходил мимо. И уже было решил, что всё ясно – ошибся, когда до него дошло, где он видел и типа этого, ныне постаревшего и потускневшего, и фиксу, по ней собственно и узнал его. И мысль предельно реальная и от того ещё более жестокая, поразила его. «Боже ты мой! И из-за этого, которого я и вспомнить то не мог, я когда-то готов был запросто погубить свою жизнь!» И запоздалое раскаяние тяжело ворохнулось в нём. Но это мелькнувшее было уже прошлым, и оно, как клочок пара, рассеявшись, ушло куда-то в небытие, уступив место ныне происходящему. Жизнь продолжалась.

И они как-то сразу став ближе друг другу, будто завеса, их разделявшая, вдруг исчезла, в лёгком общении, о котором они давно забыли, говорили о вещах взаимно важных для них, вспоминая о первых их трудных годах с мотанием по чужим квартирам, хорошему и тёплому, бывшему в их совместной жизни, и , конечно, об их Алёшке, которого они оба любили.
- Ты не обидишься, если я тебя спрошу? – спросила жена его среди разговора. Она напряжённо смотрела на него, чувствовалось, что-то очень волнует её.
- Нет, - пожал он плечами.
- У тебя было что-то с .., - она назвала имя своей подруги с давних пор.
- Что? – он удивлённо воззрился на неё. - С этой завистливой шваброй, которую я с трудом переношу? Которую даже её родимый муж за глаза называет не иначе, как судорога! Ты что! – он, чуть было не сорвался в грубость, но сдержался.
- А мне она сказала, что ты её домогался, - как-то растерянно сказала его жена. - И я поверила.
- Да ты бы меня спросила, я бы тебе всё разъяснил. Вот же, змея костлявая! Капнула в нашу семью яд свой – нас дёргает, а она радуется!
- Ладно, судьба её накажет. А ты меня прости глупую! Как же я могла? Я как услышала это, готова была убить тебя.
- Хорошо, прощаю. Только ты не повторяй ошибок!
- Не повторю, - она прижалась к нему.
И они, обретя было потерянное доверие, пошли и далее рука об руку по дороге жизни, небезмятежной и трудной. И годы промчались над ними, хорошие и не очень. Когда по прошествии времени какой-то тип, с которым он разминулся, уж очень показался знакомым ему. И он долго смотрел ему вслед, ломая голову, где же мог он видеть эту вихляющую походку и рыжий зуб, нахально мелькнувший в прорези рта, когда тот проходил мимо. И уже было решил, что всё ясно – ошибся, когда до него дошло, где он видел и типа этого, ныне постаревшего и потускневшего, и фиксу, по ней собственно и узнал его. И мысль предельно реальная и от того ещё более жестокая, поразила его. «Боже ты мой! И из-за этого, которого я и вспомнить то не мог, я когда-то готов был запросто погубить свою жизнь!» И запоздалое раскаяние тяжело ворохнулось в нём. Но это мелькнувшее было уже прошлым, и оно, как клочок пара, рассеявшись, ушло куда-то в небытие, уступив место ныне происходящему. Жизнь продолжалась.



Солящанский Олег Анатольевич, г.Николаев.


Дата публикации : 14-03-2011 (Просмотров статьи : 542)
Статью опубликовал : admin



Вернуться
Ваше имя:
Вашь e-mail:

Very Happy Smile Sad Surprised
Shocked Confused Cool Laughing
Mad Razz Embarassed Crying or Very sad
Evil or Very Mad Twisted Evil Rolling Eyes Wink
Exclamation Question Idea Arrow

Запомнить

партнеры...


меню...
Новости
Калейдоскоп
Киноафиша
Гороскоп
Объявления
Кроссворды
Телепрограмма
Опросы...
Какой рассказ вам больше понравился

КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ
"Давным-давно"
БЫВШАЯ СОЛИСТКА ЧЕБОКСАРОВА
Любить замужнюю
Кружево
ИНТУИЦИЯ - ПРОРЫВ В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР!
АВАНТЮРИСТКА
НАЙТИ И ОБЕЗВРЕДИТЬ
НЕ ПРОСИ ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ
Новогодняя история
Ax, кабы на цветы - да не морозы...(Ольга Карагач)
Испытание верностью
Забытый плен, или роман с тенью
ИЮЛЬСКИЕ РОСЫ
БУКЕТ РОЗ



Результаты

Ответов 32

Яндекс.Погода

Курсы НБУ на сегодня

Яндекс.Метрика